Это никогда не простится мне: Как реальная встреча разрушила любовь по переписке Пастернака и Цветаевой, и В чем винил себя поэт

Близость душ

Марина Цветаева на момент описываемых событий была замужем, но отношения с мужем давались непросто. В 1922-м поэтесса переехала к Сергею Эфрону в Берлин, где и сблизилась с Борисом Пастернаком. У последнего тоже отношения с супругой были натянутыми. Пастернак говорил, что женился на Жене Лурье полуслучайно, мол, так надо было. Когда в руки поэту попал цветаевский сборник «Версты», он был сражен талантом Марины наповал. И вскоре первым написал ей. То письмо и стало стартом бурного эпистолярного романа.

Вдали от Родины бежавшая с белогвардейцем-мужем Цветаева увидела в Пастернаке то, по чему тосковала сильнее всего на свете – частицу дома. Поэтесса быстро привязалась к Борису и уже в 1924-м издала цикл стихов «Двое», где ведет речь о себе и Пастернаке. Последний отвечал Марине полной взаимностью, правда, на бумаге. Поэты буквально жили мечтой о встрече, которая то и дело откладывалась. И продолжали идеализировать друг друга, боготворить и находить нехватку реальных событий в переписке. Когда в 1925 году Марина родила сына, она даже пыталась назвать его в честь виртуального возлюбленного. Но, как позже сама и писала, не осмелилась ввести в семью третьего, и мальчика назвали по желанию мужа Георгием.

«Высокая болезнь» в письмах

«Отношения» Пастернака и Цветаевой осложнялись ревностью. Мужа ревновала к Марине Лурье, зная о неразрывной близости поэтических душ. Несмотря на то, что Цветаева находилась за границей, а Пастернак в Москве. И все же роман в письмах будет длиться ровно столько, сколько поэт будет женат. Они написали друг другу более сотни пылких посланий. Эта история походила на «высокую болезнь» в письмах. Любовная проза заключала в себе всё: страсть и молчание, взрывы и срывы, лёд и пламень. Пастернак писал: «О, как я Вас люблю, Марина! Как хочется жизни с Вами!» Цветаева отвечала: «Вы единственный, за кого бы я умерла». В письмах они чувствовали себя невероятно близкими и открытыми. Возможно, такими, какими никогда не смогли бы стать при встрече.




Борис же умело манипулировал обеими близкими женщинами. То клялся в любви жене, то советовал ей влюбиться в другого, то заявлял Жене, что его любовь с Цветаевой – «мир, большой и необходимый». Когда Лурье окончательно выходила из себя, оставлял Марину без внимания на время, после чего снова писал с еще большей пылкостью. Их, казалось, желанная встреча то и дело откладывалась по разным причинам. Исследователи полагают, что Пастернак попросту прятался от такой вероятности. В 1925-м он предложил Цветаевой встретиться в Веймаре, под сенью обоими обожаемого Гете. Правда, через два года. Из двух в переписке прошел один, другой – и снова увидеться не довелось. И несмотря ни на что титаническая страсть между поэтами только нарастала.

В 1931 году Пастернак уходит от Лурье и через год женится на Зинаиде Нейгауз. В его новой жизни остается всё меньше времени для «родственной души» Цветаевой. Она же продолжала воспринимать Бориса, как «равносущего», единственного, кто ее понимал и принимал безусловно. Только с ним она могла быть самой собой. Но к этим чувствам примешались ревность и обида. В письме к приятельнице Ломоносовой Марина Ивановна обозначила: «С Борисом у нас уже восемь лет тайный уговор: дожить друг до друга… Поймите меня правильно: я, зная себя, наверное, от своих к Борису бы не ушла, но если бы ушла – то только к нему».

Катастрофа «невстречи»

Их отношения в письмах продолжаются, но прежнего неистовства уже нет. В 1935-м, спустя 10 лет после несбывшегося свидания в Веймаре» грянуло роковое свидание в Париже. Пастернак приехал на Международный конгресс писателей, причем, не по собственному желанию, а после личного распоряжения Сталина. К тому моменту с начала переписки поэтов прошло уже тринадцать лет. Они встретились в каком-то кафе, где Марина после нервного и короткого приветствия стала язвить над верой Бориса в колхозы. Не понимая, как себя вести, Пастернак встал и бросил: «Пойду куплю папиросы». В кафе он больше не вернулся. Безо всяких объяснений! Неудивительно, что оскорбленная Цветаева назовет его за это «нечеловеком», а свидание - «невстречей». Еще недавно она была убеждена, что ради Бориса помчится в любой конец планеты. Теперь же между ними встала стена, которую ни один долгое время не мог преодолеть.

Для Бориса все выглядело несколько иначе. В Москве его ждала горячо любимая новая жена, и в Париже он оказался по самую маковку погруженным в исторические события и личные переживания. Марине же показалось, что его отчужденность и околдованность другой женщиной не оставляют ей больше места в жизни вчерашнего друга. Пастернак был для нее единственным оплотом последних лет эмиграции. Находясь вдали от России, она не могла понять, что жизнь в советском обществе стала другой. Ближе к 30-м все вокруг пахло шпиономанией и массовыми репрессиями, и Пастернак даже при большом желании уже не мог ей обо всём ни рассказывать, ни писать.




После той странной встречи они увиделись через несколько лет в Москве. После возвращения Цветаевой в СССР встречи стали более частыми. Борис Леонидович усердно поддерживал ее, помогал во всем, но с романтикой было покончено. Сойдя однажды с такой высоты, подняться на нее вторично невозможно. В итоге Пастернак оказался чуть ли не единственным, кто всегда был готов откликнуться. Но того, что было в 20-е, «больше в жизни… никогда не повторялось», по утверждению самого Пастернака. 9 сентября 1941 года Борис Леонидович узнал о смерти Марины. Глубоко потрясенный этим известием, он написал жене в Чистополь: «Вчера ночью Федин сказал мне, будто с собой покончила Марина. Я не хочу верить этому… Это никогда не простится мне… по многим причинам я отошел от нее и не навязывался ей, а в последний год как бы и совсем забыл. И вот тебе! Как это страшно».

Еще об одной любовной истории в жизни Марины Цветаевой: Лирическое посвящение своей запретной любви.